«Викторианки». Книга об английских женщинах-писательницах XIX века

Издательство «Новое литературное обозрение» представляет книгу Александра Ливерганта «Викторианки».

Английская литература XIX века была уникальной средой, в которой появилась целая плеяда талантливых писательниц и поэтесс. Несмотря на то, что в литературе, как и в обществе, царили патриархальные порядки, творчество сестер Бронте, Джейн Остин и других авторов-женщин сумело найти путь к читателю и подготовить его для будущего феминистского поворота в литературе модернизма. Лицами этой эпохи стали талантливые, просвещенные и сильные ее представительницы, которым и посвящена книга литературоведа А. Ливерганта. В нее вошли три очерка: «Непревзойденная Джейн» о Джейн Остин, «Дом на кладбище» о Шарлотте, Эмили, Энн и Брэнуэлле Бронте и «Викторианская Сивилла» о Мэри Энн Эванс, писавшей под псевдонимом Джордж Элиот. В каждом из них автор размышляет о творчестве и судьбе героинь, погружая их биографии в подробный исторический контекст. Александр Ливергант — кандидат искусствоведения, филолог, переводчик, главный редактор журнала «Иностранная литература». Автор многочисленных работ об английской и американской литературах.

Предлагаем прочитать фрагмент из раздела «Викторианская Сивилла», посвященного Мэри Энн Эванс. В нем рассказывается об истории ее отношений с писателем Джорджем Льюисом, который много лет был ее гражданским мужем.

«Дружба со Спенсером была для меня точно луч солнца в тягостный, беспросветный период моей жизни, — запишет Льюис в дневнике в 1859 году. — Но обязан я ему гораздо большим, ведь это он познакомил меня с Мэри Энн; я узнал ее, полюбил — и с этой минуты переродился. Ей я обязан всеми своими успехами, всем своим счастьем. Да благословит ее Бог!»

Увлекся, влюбился, однако же сделать предложение руки и сердца не мог — был женат, в 1841 году в возрасте двадцати трех лет женился по любви на хорошенькой девятнадцатилетней Агнес Джервис. Любовь, вспыхнувшая десять лет назад, давно, однако, остыла: с женой, сошедшейся с Торнтоном Ли Хантом, сыном известного поэта, журналиста и критика Ли Ханта, давно жил врозь, но развестись, по тогдашним законам, не мог, и это при том, что Агнес, его законная жена, рожала от Торнтона Ханта (кстати сказать, соиздателя «Лидера») детей, которых — трогательная деталь — Льюис признавал своими, отправлял учиться за границу и содержал на протяжении многих лет. И их мать, к слову сказать, содержал тоже.

Сегодня многолетняя связь Мэри Энн и Льюиса мы бы назвали гражданским браком и отнеслись к этому как к чему-то само собой разумеющемуся. В викторианской же Англии женщине надо было обладать особым мужеством, решимостью или сильным чувством, чтобы связать свою жизнь с женатым. Мэри Энн, человек глубоко религиозный, и сама не одобряла того, что называла «легкомысленными и непрочными (непрочными — но не порочными) связями», близость с Льюисом далась ей тяжело, хотя «непрочной связью» их отношения никак не назовешь. Вместе с тем у нее не укладывалось в голове, какое право имеют люди (между прочим, и ее близкие друзья в Роузхилле, и ее некогда горячо любимый старший брат) называть их с Льюисом союз аморальным, если союз этот, в основе которого лежит, писала она, «слияние мыслей и чувств», продолжается едва ли не четверть века и с каждым годом становится всё прочнее.

Особенно — слияние мыслей. Льюис и Джордж Элиот пребывали в состоянии непрекращающегося, интенсивного интеллектуального общения, читали друг другу вслух — в том числе и то, что писали сами, обсуждали прочитанное, делились впечатлениями, вели нескончаемые философские, религиозные, театральные, исторические споры.

«Сегодня гуляли с Джорджем по Примроуз-Хилл, говорили о Платоне и Аристотеле».

Подобных записей в дневнике Мэри Энн найдется сколько угодно.

Связь с Льюисом, повторимся, разрушила отношения Мэри Энн не только с родственниками, в одночасье порвавшими с нею, но и со многими друзьями и знакомыми, которые были не готовы простить ей многолетний «промискуитет», «разрыв с нравственным законом», что, следует сразу оговориться, не явилось для писательницы тяжким испытанием, душевной травмой. Светским общением она и раньше не злоупотребляла, взяла за правило не наносить визиты вежливости, музыкальные вечера заведет у себя много позже. Всегда была домоседкой, живет уединенно, размеренно, музицирует, читает вслух — Мильтона, Библию. Ей вполне хватало Льюиса, его сыновей, с которыми она на протяжении многих лет поддерживала самые теплые отношения, а также литературной работы, музыки, путешествий и интенсивной перписки; переписка с лихвой заменяла ей личное общение. После смерти Джордж Элиот ее муж Джон Уолтер Кросс, с которым она проведет последние годы, составит жизнеописание покойной жены из ее писем, которые, кстати сказать, иной раз подвергнет редактуре1. Именно писем, а не дневников: в дневниках Джордж Элиот главным образом описывает их с Льюисом заграничные странствия.

Кстати о заграничных странствиях. Льюис и Джордж Элиот ездили за границу едва ли не каждый год, в Германии, Франции, Италии, Испании, где их никто не знал, им было уютнее, вольготнее, чем на родине. Сказано же в эпилоге к роману Джордж Элиот «Феликс Холт радикал»: «Заграница — это большой дом подмоченных репутаций». И, в случае с Джордж Элиот, — стимул творить. Почти каждый выезд за границу вдохновлял ее на произведения из жизни и истории той страны, где она побывала. Италия вдохновила ее на «Ромолу», Испания — на драму в стихах «Испанская цыганка».

Оговоримся. Светским и родственным общением Мэри Энн и в самом деле не злоупотребляла, однако порывать с близкими друзьями, такими, как Бреи и Хеннеллы, была не готова. Сойдясь с Льюисом и в первый раз собравшись с ним за границу, она весной 1854 года исподволь, с осторожностью готовит друзей к переменам в своей жизни. И только в октябре, в письме из Германии Чарльзу Брею, ставит все точки над i.

18 апреля 1854 года: «Неделя выдалась тяжелой, да и следующая не обещает быть лучше. Бедный Льюис болен, ему велено целый месяц не касаться пером бумаги, поэтому, помимо своей работы, я должна сделать что-то и для него. Он уехал на десять дней в Гемпшир к Артуру Хелпсу, и надеюсь, строго предписанное ему праздное существование пойдет на пользу».

23 апреля: «Мистер Льюис (она и в дальнейшем будет называть его не иначе как «мистер Льюис») вместе со своим врачом отправился пешком в Виндзор; доктор считает, что ему лучше, но садиться за письменный стол еще рано. Его бедная голова, главное его достояние, еще не в порядке, однако праздность он переносит с трудом».

10 июля: «Скоро с Вами попрощаюсь — уезжаю за границу».

20 июля: «Дорогие друзья, все трое! Спешу сказать до свидания, и да благословит вас Бог! Пишите мне до востребования: ближайшие полтора месяца — в Веймар, далее — в Берлин. Ваша любящая и благодарная вам Мэриан».

23 октября: «…До Вас, очень может быть, дошли слухи, что мистер Льюис "сбежал" от жены и детей. Слухи эти не соответствуют действительности, и мне бы хотелось, чтобы Вы об этом знали. После нашего отъезда из Англии он находится с женой в постоянной переписке и позаботился о том, чтобы и она, и дети ни в чем не нуждались… Он принял решение разъехаться с миссис Льюис, однако не отказался от ответственности перед ней… Он показывает мне свои письма жене, и могу Вас заверить: его поведение как мужа не только безукоризненно, но в высшей степени благородно и даже жертвенно… Глупые мифы, что касаются меня, нисколько бы меня не заботили, не причиняй они боль моим истинным друзьям. И если Вы услышите, что я что-то сказала, сделала или написала касательно мистера Льюиса, поверьте, что это — ложь. Истина состоит лишь в том, что я очень привязана к нему и живу с ним… Я вполне готова взять на себя ответственность за тот шаг, на который сознательно пошла, причем беру эту ответственность без малейшего возмущения и горечи. Поверьте, для меня самое тяжкое последствие этого шага — потеря друзей…»

Слово «привязанность» (attachment) не определяет той близости, что существовала между Льюисом и Мэри Энн, близости, длившейся четверть века. Мало сказать, что Льюис высоко ценил литературный талант своей подруги, а лучше сказать — жены, без устали хвалил ее сочинения, первым читателем которых неизменно был; тщательно просматривал рецензии на ее книги и прятал от нее отрицательные — таковых рецензий, правда, было немного. Неуверенная в себе, Мэри Энн никогда бы не поверила в свои литературные способности, не внуши Льюис ей эту веру. Он ее боготворил, стоял, что называется, между ней и жизнью, всячески поддерживал, когда она пребывала в угнетенном состоянии, что с ней, особенно с возрастом, случалось нередко. Она же занималась его детьми (то бишь — детьми Ханта), настояла на том, чтобы Чарльза и Торнтона, двух старших сыновей, отправили учиться в Швейцарию, исправно читала рукописи мужа и давала ему читать свои. Рукопись «Ромолы», исторического романа из римской жизни, она посвятила Льюису:

«Мужу, чья исключительная любовь явилась источником ее проницательности и силы, вручает эту книгу преданная ему жена».

Никакого преувеличения, никакой экзальтации в этих словах нет — они и были мужем и женой, в их кругу их так и называли — Льюисы. Тогда-то, с 1854 года, в полной мере и раскрывается литературный талант Мэри Энн — сначала критический, а спустя год-другой — и беллетристический. По возвращении из Германии, где Льюис и Мэри Энн живут до весны 1855-го в Веймаре, а потом в Берлине и где Льюис работает над своей книгой о Гёте и пишет статью «Реализм в искусстве: новейшая немецкая художественная литература», она начинает регулярно печататься во многих столичных и провинциальных журналах, в том числе, естественно, и в «Вестминстерском обозрении». Пишет рецензии на столь не похожих авторов, как Генрих Гейне («Немецкий острослов: Генрих Гейне», январь 1856), Маргарет Фуллер, Карлейль, Джордж Мередит, Мэри Уолстонкрафт, а также обзор женской литературы под недвусмысленным названием «Глупые романы наших романисток» (октябрь 1856), каковые романистки, впрочем, в своей глупости, на взгляд Мэри Энн, виноваты далеко не всегда. «На пустой желудок полноценной прозы не напишешь», — замечает рецензентка. Гораздо хуже, считает Мэри Энн, те сочинительницы, у кого желудки, напротив, набиты до отказа:

«Они пишут в элегантных будуарах… гонорары им безразличны, и, кроме скудости собственных мозгов, никакая другая скудость им неведома».

Продолжает переводить «Этику» Спинозы и, в отличие от Льюиса, доводит перевод до конца, и это при том, что эти годы Льюисы переезжают с квартиры на квартиру, живут стесненно, как говорится, друг у друга на голове. Спустя много лет Мэри Энн расскажет Кроссу, что в Ричмонде, где они прожили три года, им приходилось творить в одной комнате:

«Скрип второго пера так действовал на нервы, что хотелось криком кричать».

Их с Льюисом отношения, впрочем, никак от этого не пострадали, оставались образцово безмятежными — в тесноте да не в обиде.

 

1 Cross J. G. Eliot’s Life as Related in Her Letters and Journals. N. Y. (n. d.)

Обсудите с коллегами

08.02

Как понять свой ЖКТ

PRO SCIENCE
08.02

Загадочный додекаэдр

PRO SCIENCE
08.02

Крабы из меню неандертальцев

PRO SCIENCE
08.02

Портрет доктора губана

PRO SCIENCE
07.02

Всё, что вам нужно знать о виски

PRO SCIENCE
07.02

Болезнь Гоше, туберкулез, рыбы и евреи

PRO SCIENCE
Первая клетка. И чего стоит борьба с раком до последнего