Как жить по Лотману
На Полит.ру продолжается серия материалов к столетию Юрия Михайловича Лотмана. В предыдущих выпусках мы рассуждали о влиянии ученого на разные участки современной гуманитаристики, однако его значение не исчерпывается только этим. На этот раз мы решили поговорить с учеником Лотмана Романом Лейбовым о том, как идеи Лотмана могут быть проинтерпретированы в социально-политическом разрезе. Кроме того, исследуя роль Лотмана в формировании постсоветского просвещения, мы поговорили с политологом Екатериной Шульман, которая рассказала о появлении трудов ученого в ее жизни.
Роман Лейбов, PhD, доцент кафедры русской литературы Тартуского университета
Собственно социальных идей в своих работах Лотман не высказывал. Хотя его сын Михаил Юрьевич убедительно показывает в последней своей статье «К проблеме "Лотман и марксизм"», как кибернетические идеи в 1960-е годы, воспринятые через Норберта Винера и других, переведенных и прочитанных в оригинале иностранцев, естественно легли на идею оптимального социально-политического устройства как устройства с обратной связью. Это, конечно, имело прямой выход в область и социума, и политики. То, что мы знаем о лотмановской идее человека, всегда связано с идеей личного выбора, идеей множественных детерминаций, которые никогда не бывают окончательными. То есть окончательными они становятся практически тогда, когда человека засыпают землей. Пока у него есть возможность выбирать, он будет выбирать, потому что он животное выбора, и он выбирает в том числе между разными моделями мира, которые конкурируют в социуме и внутри одного человека. Идея обязательной диглоссии как предпосылки выработки новой информации кажется мне жизненно активистской идеей Лотмана.
С другой стороны, помню довольно мрачный момент. Я был еще довольно молодой человек, мне было тридцать лет, когда умирал Лотман. Меня это потрясло, он очень плохо себя чувствовал, и было видно, что ему плохо, и мне было плохо из-за того, как ему плохо. Я его наивно спросил — «ну почему так?». А он ответил — «О втором начале термодинамики не слышали? Потому что энтропия побеждает». При этом Лотман следует максиме «Делай что должно и будь что будет». Я бы сказал, что он стоик. Но про всех хороших людей хочется сказать, что они стоики, это правда. Еще в некотором смысле он толстовец, потому что верил, что интеллектуальные усилия больших коллективов людей, которые объединяются в сети, способны изменить мир. Сам Лотман окружающую сеть, свою школу, построил качественно.
В последние годы он много рассуждал о моменте перелома, взрыва. Злые языки называли его последнюю книгу «Культура и взрыв» — «Ах и бабах». При этом мы мало знаем о том, как он себя вел в ситуации реального взрыва. Самое важное событие в его жизни — это, конечно, война. Про это никто из живущих сейчас ничего не знает, потому что ни одного однополчанина уже просто не осталось. Мы знаем, что Юрий Михайлович рассказывал или писал, но это то, чем он сам хотел с нами поделиться, а что у него внутри происходило, мы не можем сказать (впрочем, как и не можем про более позднее время). Что-то отдаленно похожее на нынешнюю ситуацию мы видели при распаде Советского Союза, но надо учесть, что этот распад был все-таки не очень взрывом, это довольно градуальное событие, растянутое во времени на несколько лет, где можно проследить некоторую логику, связывающую отдельные точки. В Эстонии даже не было особых моментов выбора — независимость признавали более-менее все, и Лотман без сомнений подписывал все необходимые документы, был симпатизант независимости Эстонии вообще без оговорок. Не то что нужно сначала гарантировать то-то и то-то, трали-вали, а просто вот независимость и все. Поэтому мне сложно понять, каким Лотман был в момент настоящего взрыва.
Я видел Лотмана после чернобыльской катастрофы, он очень мило шутил. Я как раз уехал из Тарту в середине апреля, причем уезжал страшно простуженный, весь в соплях, после курса антибиотиков. У меня была новорожденная дочь в Киеве, я ее еще ни разу не видел, хотелось посмотреть, а в Тарту лежал снег, несмотря на середину апреля — полметра снега. Я пришел к Юрию Михайловичу и говорю, что хочу уехать в Киев и допишу там диплом (а мне нужно было дописать диплом). «Хорошо, — сказал Юрий Михайлович, — а зачем вы едете?» «Ну, — говорю, — тут холодно». Приехал я в Киев, то да сё, Чернобыль, диплом дописал, вернулся в Тарту и принес черновик Юрию Михайловичу. Он взял, посмотрел на меня и спросил — «Ну как в Киеве, не слишком жарко было?»
Насчет будущего у Лотмана были довольно сложные интуиции. В 1993 году его не особо интересовало вот это внутреннее российское топтание с пулеметами и танками, мы это почти не обсуждали. Хотя однажды мы гуляли вокруг клумбы, и он попросил — «А вы, говорят, хомо политикус, расскажите мне, что происходит?» Я рассказал, и после этого он задумался: «Вы знаете, все, что разошлось на куски, потом ведь как-то начнет складываться заново». Мне кажется, что это была не надежда, а сложный комплекс чувств. При этом нельзя однозначно говорить о катастрофичности «Культуры и взрыва». Там есть надежда, что от безумной бинарности, которая постоянно приводит к взрыву, Россия перейдет к более разумной и более устойчивой табуретке на трех ножках, тернарности. Но конкретнее здесь трудно сказать — все-таки эта книга писалась в последние годы, когда он очень болел и у него была сильная личная утрата, многое заслоняло телесное недомогание. Мой последний длинный интересный разговор с ним был после удара, и он рассказывал, как меняется его ощущение пространства, что он перестает его ощущать и это страшно. Мы с ним говорили о том, что бывают люди пространства и люди времени. И он сказал — «я человек пространства, несомненно». «Культура и взрыв» — это книга, которая написана в этот период и, конечно, огромное спасибо тем людям, которые помогали ее готовить, но понятно, что если бы Бог дал ему больше здоровья, то она была бы другой, она была бы более... я даже не знаю, более какой, непонятно, но она была бы другой. Она все равно клевая и понятно, что ее справедливо переводят на другие языки, как и «Семиосферу», но жаль, что он не написал так, как мог бы ее написать.
Екатерина Шульман, кандидат политических наук, политолог
Я никогда не была в Тарту, но прекрасно знаю, для какого количества людей Юрий Михайлович Лотман — отец родной и символ, идол и гений-хранитель той местности, в которой они получали образование и занимались научной работой. Я это помню еще со времен раннего «Живого журнала»: как известно, первые люди, ступившие на эту зыбкую почву кириллической стопой в начале двухтысячных, были как раз представителями тартуской группировки, и они надолго определили быт и нравы «Живого журнала». Поэтому я очень аккуратно прикасаюсь к этой священной фигуре, потому что если, как в рассказе Киплинга «Знак зверя», я неправильно обойду вокруг этого храма, то меня превратят в волка, чего мне бы не хотелось.
Но я могу рассказать о Лотмане в моей жизни. Когда по советскому телевизору показывали «Беседы о русской культуре», мне было очень мало лет, но я помню, какое впечатление они производили на родителей, помню собственное удивление — не столько даже тем, что было сказано, сколько тем, в какой манере это говорилось. Человек, такой, ммм, лохматый, сидящий за столом среди книжек, рассказывал не как с трибуны, а каким-то доверительным, почти домашним тоном, рассказывал о декабристах и том культурном и интеллектуальном климате, который их сформировал. Это сильно выламывалось из эстетического и стилистического формата советского телевидения, и эта несовместимость происходящего с советской властью была настолько очевидна, что превращала разговор о далеком прошлом в явственно политическое высказывание. Это было понятно даже мне в мои юные годы. Но все-таки это было скорее всеобщее впечатление, которое я воспринимала через старших.
А было и индивидуальное, которое живет со мной до сих пор. «Мой Лотман» (как бывает «Мой Пушкин») — это автор комментария к «Евгению Онегину». С ним было так. Я, чрезвычайно желая приобщиться к волшебному миру взрослых и уйти побыстрее из скучного мира детей, решила, что нужно прочитать две главные взрослые книжки, о которых все говорят как о неких Геркулесовых столбах на пути в море взрослости. Это были «Евгений Онегин» и «Война и мир». Я взялась сначала за «Евгения Онегина», потому что он был как-то покороче, и прочитала его летом между третьим и четвертым классом. Следующим летом я читала «Войну и мир». Сейчас говорить об этом несколько неловко, потому что в моих собственных ушах, теперь, когда у меня есть свои дети, это звучит диковато. Что я могла понимать? Но мне казалось, что я всё отлично понимаю, и прочитанное мне понравилось.
К «Евгению Онегину» дополнительно были еще две книжки, которые должны были мне объяснить то, чего я не могла понять сама. Это два обширных комментария, первый написал Николай Леонтьевич Бродский, а второй — Юрий Михайлович Лотман. Сначала я взялась за Бродского, потому что он был с иллюстрациями. Я его прочитала, и, не приписывая себе в те годы какой-то сверхъестественной проницательности, помню, что что-то стало меня смущать в этом тексте. Во-первых, это был покровительственный тон по отношению к Пушкину, а во-вторых, постоянное подтягивание «Евгения Онегина» к революционному движению, которое уже тогда мне показалось избыточным. В частности, тезис Бродского о том, что «Надев широкий боливар, / Онегин едет на бульвар» именно для того, чтобы выразить свою поддержку национально-освободительным движениям Южной Америки, произвел на меня впечатление чего-то несколько натянутого. Я потом в других местах прочитала, что одежда — это не просто так, что это символический язык, что вот Павел I боролся со всякими французскими модами, поэтому «широкий боливар» там неспроста. Но то, что это означает поддержку боливарианского движения в Венесуэле, меня как-то смутило. Поэтому, не удовлетворясь прочитанным, я открыла вторую книжку, которая была без картинок и поэтому менее привлекательна. Это был Лотман. Вот тут-то во мне и произошел определенный культурный сдвиг, потому что это было повествование совершенно другое, за которым открывался вообще иной тип смотрения на текст. Это было для меня новостью.
Вокруг меня постоянно обсуждали литературу, взрослые много говорили о ней, поэтому я знала, что это важная штука и нельзя сделаться полноценной, полноправной личностью без того, чтобы не читать — поэтому меня туда и понесло. То, с чем я столкнулась у Бродского, не было похоже на то, как обсуждают литературу вокруг меня. То, что я прочитала у Лотмана, было похоже, но на другом уровне. С тех пор мне стало понятно, почему говорят, что важен не Шекспир, а комментарии к нему, что комментарий — цельный, бесконечно притягательный жанр, что дочитывание текста не заканчивает знакомства с ним, а только является входом на первый его этаж. Кроме того, мне открылась цельность культуры как некой сферы, сферы в буквальном смысле. После этого я перестала верить в русскую литературу как в отдельный предмет, типа школьного. Стало понятно, что это именно культурная сфера, в которой все общаются со всеми. Сфера не замкнутая, а открытая.
Я думаю, что на каком-то уровне, на каком-то примере, это то, что происходит со всяким взрослеющим человеком. Он что-то читает, причем неважно, что именно — «Евгения Онегина», или учебник физики, или «Занимательную ботанику», главное, то, что сообщит ему одну мысль: «мир велик». Это то, что должно произойти с каждым. Я не буду говорить, что это случилось со мной исключительно благодаря Лотману — пожалуй, всё, что я читала и до этого, как бы собралось в это сообщение. Но Лотман сообщил это именно применительно к литературе. Мир велик и мир един. Слава и вечная благодарность тому, кто это послание доносит. Комментарии к «Евгению Онегину» — это одна из базовых книг моего детства, моих формирующих лет, за нее Юрию Михайловичу большое спасибо. Потом был много кто, и в сфере литературоведения было много прекрасных книжек, но эта — была первой.
