Поэтика феминизма

Издательство АСТ представляет книгу Марии Бобылевой и Юлии Подлубновой «Поэтика феминизма».

Феминистская поэзия — важный, новаторский и очень интересный сегмент современной поэзии. Она отражает и перерабатывает всё самое острое, что есть на сегодня в феминистской повестке, и делает это блестяще. Авторы этой книги — журналистка и литературный критик — с разных сторон подходят к тому, что такое современная русскоязычная фемпоэзия, объясняют, откуда она взялась, где и как ее читать. А главное — знакомят с поэтессами и их стихами. Если вы не любите поэзию, эта книга для вас: вы прочитаете эти стихи, и они навсегда перевернут ваши представления о поэзии. Если вы любите классическую поэзию — эта книга тоже для вас: вы удивитесь и по‑новому посмотрите на мир и на саму поэзию. Ну, а если вы интересуетесь феминизмом, книга станет вашей отдушиной и, возможно, вдохновением.

Предлагаем прочитать фрагмент вошедшего в книгу исторического очерка феминистской поэзии.

 

 

Революция поставила крест на прежней богемной жизни, форсировала идеи эмансипации. Советская гендерная повестка 1920-х годов определялась, с одной стороны, курсом государства на «новый быт» и освобождение женщины от кухонного и семейного «рабства», с другой — необходимостью включения женщины в экономические отношения и внутреннюю политику государства. Утверждение равных прав мужчин и женщин закреплялось в декретах первых месяцев работы советской власти, равноправие полов было прописано в Конституции 1918 года. На включение женщины в политику и трудовые отношения была направлена партийная и публицистическая деятельность всё тех же Надежды Крупской, Александры Коллонтай и других видных большевистских деятелей. Показательно, например, как в 1920-е годы представительницы культуры Серебряного века, поэтессы активно вовлекались в журналистику, отказывались от индивидуализированных тем и приемов и начинали писать очерки и статьи на заказ газеты, государства. Примеры Ларисы Рейснер, Мариэтты Шагинян, Марии Шкапской, Веры Инбер, Аделины Адалис, Елизаветы Полонской более чем показательны.

Собственно, эта увлеченность реалиями и языками производства и в целом включенность в механизмы порождения советской риторики нивелировали гендер пишущего. По большому счету не имело значения, кто выступал автором газетного материала или — в 1930-е годы — соцреалистического текста — женщина или мужчина. Оказывалось важно, чтобы текст документировал некоторый фрагмент реальности или моделировал реальность в соответствии с советским каноном.

Женская субъектность в советское время оказалась так же не особо нужна и востребована в художественных практиках, как и любая иная субъектность.

Даже когда женщины говорили от женского лица и поднимали темы, которые опознавались как женские, это никоим образом не могло изменить расклады в советской культуре, выстроенной по патриархальной модели. Кого бы мы сейчас ни вспоминали: писательницу, лауреата трех сталинских премий Веру Панову или голос блокадного Ленинграда Ольгу Берггольц, знаменитую «шестидесятницу» Беллу Ахмадулину или юного гения 1980-х Нику Турбину — по большому счету все они существовали внутри патриархатной советской литературы.

Но что, пожалуй, действительно удалось женщинам в русской культуре — это оставить массу убедительных документальных свидетельств о времени: записок, дневников, мемуаров.

В ХХ веке таковы книги «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург, «На берегах Невы», «На берегах Сены» Ирины Одоевцевой, «Курсив мой» Нины Берберовой, воспоминания Надежды Мандельштам, дневники и записки Лидии Чуковской, Лидии Гинзбург и других.

Даже литературный андеграунд, развивавшийся параллельно с советской официальной культурой по своим законам, не отменял патриархальные установки литературного пространства. Например, имена поэтесс Елены Шварц или Ольги Седаковой вписывались в продолжительные ряды мужских авторов «второй культуры». Что же удивляться, что отечественные 1970–1980-е практически пропустили, не заметили «вторую волну» феминизма?

Впрочем, некоторые идеи феминизма всё же циркулировали в самиздате. Не случайно в 1980 году на обложке американского журнала Ms. оказались советские феминистки из диссидентских кругов, выпустившие в 1979 году альманах «Женщина и Россия», который сейчас называют «главным документом феминистского протеста в советской истории»[1].

В 1981 году всё те же редакторы организовали выпуск журнала «Мария» (Ленинград — Франкфурт-на-Майне, 1981, вышло 5 номеров). Но что же это был за феминизм? Современный критик Елена Георгиевская пишет о журнале: «Позиция феминистского гнева отрефлексирована слабо: редакция предлагает женщинам защитить человечество любовью, точнее, даже так: Любовью. Это вполне в духе нью-эйджевского феминистского спиритуализма...»[2] Однако даже такие робкие выступления не остались незамеченными: часть редакторов и авторов журнала оказались арестованными (Наталья Лазарева, Наталья Мальцева), другим пришлось уехать из страны (Наталии Малаховской, Юлии Вознесенской, Татьяне Горичевой, Татьяне Мамоновой). Феминистского ренессанса в СССР в это время так и не случилось.

Случился он в некотором роде уже позже, после перестройки, отменившей жесткие идеологические установки «долгих семидесятых» и ликвидировавшей культурную изолированность страны. В СССР наконец-то заговорили о феминизме, осваивая одновременно идеи «второй» и «третьей» волн. При этом вне каких-либо прямых влияний западного феминизма в 1988 году была образована женская литературная группа «Новые амазонки», куда вошли писательницы Светлана Василенко, Лариса Ванеева, Нина Горланова, Валерия Нарбикова, Ирина Полянская, Нина Садур, поэтесса Нина Искренко и другие. Как утверждала одна из ее основательниц, Светлана Василенко, «это первая группа в России за всю ее долгую историю женщин-писателей, осознавших, что они являются именно женщинами-писателями и что они творят именно женскую литературу»[3]. Заметьте, ни о каких новых феминитивах в то время еще не задумывались. Группа написала несколько манифестов, пытающихся объяснить, что такое женская проза, женская литература, выпустила сборники «Не помнящая зла» (1990) и «Новые амазонки» (1991) и постепенно, в течение нескольких последующих лет, распалась.

Тем не менее термин «женская проза» прижился. Его стали активно употреблять критики, литературоведы и все, кто так или иначе обращался к творчеству женщин, чья видимость в литературе существенно повысилась. Людмила Петрушевская, Людмила Улицкая, Татьяна Толстая, Ольга Славникова, Дина Рубина и многие другие то причислялись к тем, кто уверенно работает в парадигматике женской прозы, то решительно вычитались оттуда. Важнее, пожалуй, что за долгие годы в фокусе внимания пишущих о литературе оказались женская субъектность, женская оптика, феминность и всё, что связано с женской картиной мира.

В конце 1990-х годов женщины завоевали пространство детектива: в топы продаж вышла Александра Маринина с весьма феминистической по своим моделям поведения Настей Каменской, а затем все рекорды продаваемости побила Дарья Донцова.

В 1990–2000-е годы феминизм прочно закрепился в отечественной гуманитаристике: философия, социология, литературоведение и прочие науки активно обращались к вопросам женского творчества и женского письма. Важны научные работы Ирины Жеребкиной, Катрионы Келли, Ирины Савкиной, Марии Михайловой, Натальи Пушкаревой, Марины Абашевой, Светланы Воробьевой и других.

В 2015 году Нобелевскую премию в области литературы получила белорусская писательница, пишущая на русском языке, Светлана Алексиевич.

Думается, женские достижения в современной литературе можно перечислять еще долго — вплоть до того, что одним самых востребованных сегодня драматургов является Ярослава Пулинович, самым известным литературным критиком — Галина Юзефович. Но, опять-таки, это уводит наш разговор в сторону.

Что же происходило в поэзии, феминистская история которой остается до сих пор ненаписанной? «Как девочка, сильный и смелый, / Как девочка, сын мой, расти!», — писала Марина Бородицкая в 1984 году, словно бы предвосхищая стихотворение Наталии Санниковой 2018 года, написанное в качестве римейка на стихотворение Николая Заболоцкого «Некрасивая девочка»: «некрасивые девочки девяностых, / где вы теперь, кто вам целует пальцы? / это мой сын не играл с вами, / прелестный мальчик, / которого все принимали за девочку, / потому что у него "большие глаза"».

Важнейшими фигурами постсоветского поэтического феминизма считаются Марина Тёмкина и Анна Альчук[4]. Анна Альчук (1955–2008) была поэтессой, художницей, осознанной феминисткой, занималась концептуальным искусством. В опросе, проведенном журналом «Воздух», она убеждала: «Я думаю, что пора перестать стесняться слов "поэтесса", "художница", если они существуют в русском языке». Марина Тёмкина (1948 г. р.), перебравшаяся в США в 1979 году, уже к 1990 годам выработала определенный набор идентичностей: «я поэт политический, постсоветский, / эмигрантский, русско-еврейский, феминистский». Начиная с 1990-х в ее текстах появляется востребованная в современной поэзии тема травмы и посттравматического письма.

«Женское письмо имеет в России большую историю, однако по-прежнему многие женщины-писательницы и поэтессы XIX–XX веков не вписаны в литературный канон, — говорит поэтесса и создательница "Ф-письма" Галина Рымбу. — Что касается феминистской поэзии, то есть такой, которая включает в себя не только "женский опыт" (хотя проговаривание женского опыта для феминистского письма тоже очень-очень важно), но и работу с идеями, политиками, понятиями феминизма, такой, которая может и деконструировать, и перезахватывать формы, темы и методы фаллологоцентрического, патриархатного письма. История такой поэзии в России начала свой отсчет в русскоязычном контексте сравнительно недавно — с фигур и практик Анны Альчук и Марины Тёмкиной. В 1995 году Марина Тёмкина выпускает книгу "Каланча: Гендерная лирика", в 1990-е же экспериментальная поэтесса и художница Анна Альчук обращается в своем творчестве к феминистским идеям и мировоззрению. Ее тексты — уже позже — Ирина Сандомирская назвала "аннаграматическим феминизмом". Это наши точки отсчета. Кстати, можно упомянуть исследователя феминистской и женской поэзии Николая Винника. На примере поэзии XIX века он задается вопросами: "Возможна ли феминистская поэзия без феминизма политического? Какие темы, мотивы и ракурсы женской поэзии XIX века заслуживают внимания в этом смысле?" Эти вопросы открывают очень интересные возможности для феминистской ревизии литературы XIX века. Собственно, как-то он выступал с докладом "Была ли феминистская поэзия в России XIX века?" на одном из семинаров "Ф-письма" в Петербурге. Разговор получился впечатляющим».

«Большое количество женских имен в литературе были вымыты из истории, — говорит поэтесса Оксана Васякина. — И сейчас постепенно начинают возвращать забытых женщин (например, этим занимается издательский проект common place в своей серии "Ѳ"). К сожалению, в самой истории женского письма нет преемственности, каждое новое поколение изобретает всё заново».

В 1990–2000-е годы в поэзию пришло много женщин, да и в целом видимость и культурная значимость женских поэтических практик неизменно повышалась. Елена Фанайлова, Мария Степанова, Полина Барскова, Мария Галина и другие — эти имена были неизменно на слуху у всякого, кто любил и читал современную словесность. Тем не менее показательно, как в 2006 году Александр Скидан, размышляя о женской поэзии, задавался вопросами: «Почему по-английски выражение women poets или women writing не режет слух, а их русские кальки воспринимаются как в лучшем случае эвфемизм? Как вообще маркируется пол/род в нашем языке и какой гендер за этим, пардон, стоит? Почему сами женщины первые протестуют против идентификации их как женщин (поэтесс)? Почему Анна Глазова и Ника Скандиака прибегают к модальностям, не позволяющим однозначно определить пол пишущей/пишущего? Почему у Анны Горенко, Александры Петровой, Евгении Лавут, Марианны Гейде и многих других субъект высказывания, лирическое "я" (не путать с персонажным "я" баллад Марии Степановой, хотя сам факт использования ею брутальной мужской речевой маски тоже наводит на размышления) с подозрительной частотой выступает в мужском обличье...»[5]

Илья Кукулин, размышляя о поэзии 1990–2000-х, замечает, что процесс формирования и развития фемпоэзии в это время шел волнами, но при этом не сопровождался феминистскими декларациями, а потому в ситуации отсутствия фемкритики оказался недостаточно заметен. «Именно в поэзии сложилась наиболее выраженная феминистская эстетика, но она оказалась наименее отрефлексированной — по сравнению с прозой и драматургией»[6].

Время фемпоэзии, которая осознаёт сама себя, еще не наступило, но неизменно приближалось.

Женская поэзия не равно фемпоэзия

Не вся женская поэзия — это фемпоэзия. Вера Полозкова не фемпоэтесса. Сетевые дивы вроде Ах Астаховой и Солы Моновой — тоже. Если женщина пишет стихи о любви, отношениях и своих треволнениях, но ее оптика не феминистская, то и стихи эти феминистскими назвать нельзя. Даже если поэтесса находится где-то в спектре ЛГБТ+.

Фемпоэзия — сегмент актуального поля поэзии, в котором наряду с постановкой фемповестки (борьба за права женщин, борьба с насилием, принцип «личное — это политическое») поднимаются вопросы гендерной идентичности, происходит поиск стратегий женского и квирписьма. Женская поэзия (как и женская проза) — понятие очень неопределенное, к тому же до сих пор оно выглядит как стигматизирующее: вот есть поэзия как таковая, а вот — женская поэзия. В то время как фемпоэзия имеет более или менее четкие координаты, связанные с социальной позицией и идентичностью авторок, и некоторые эстетические параметры, которые в целом присущи актуальной поэзии, будь то практики документирования, опыты трансгрессии, физиологизм и прочее.

Оказаться в гетто женской поэзии, кажется, боятся сами женщины. Поэт и критик Александр Скидан в статье «Сильнее Урана» приводит высказывание одной из составительниц антологии современной русской поэзии Crossing Centuries: The New Generation in Russian Poetry Лоры Д. Уикс: «Большая часть русских женщин-поэтов сопротивляются идентификации себя как женщин. Да, в России существует активное, ярко выраженное феминистское движение, у которого долгая традиция. Да, гендерно окрашенной лирики становится всё больше и больше. Однако большинство женщин-поэтов избегают вступать в этот заколдованный круг из страха, что их женскость будет отвергнута как "женственность", а их поэзия будет сведена к "женскому опыту". Они бы с куда большей охотой предпочли быть поэтами без рода, работающими в области универсального опыта. Достичь этого высокого статуса означает преодолеть определенные барьеры, как, например, тот факт, что распространение поэзии — в частном, равно как и в публичном пространстве — контролируют по большей части мужчины. Кроме того, существует и барьер в виде самого языка. Русский язык несет в себе грамматические признаки — в прошедшем времени глаголов и во всех прилагательных, — которые автоматически указывают род говорящего как мужской либо женский. В результате история голосов русских женщин всегда была в некотором смысле игрой: использовать доступные им маски-вуали как серию уловок, достаточно отвлекающих мужской взгляд, чтобы успеть передать послание и убедиться, что их поэзия привлечет серьезное внимание»[7].

«В 90-е не появилось значительных поэтов-"мужчин". И тем не менее такое ощущение, что к "голосам" этих поэтов — Станислава Львовского, Александра Анашевича, Михаила Гронаса, Григория Дашевского, тех же Дмитрия Воденникова и Василия Ломакина — примешивается что-то неуловимо "женское". И наоборот, у Александры Петровой, Анны Горенко, Елены Фанайловой, Марии Степановой, Евгении Лавут, Анны Глазовой, Ники Скандиаки, Марианны Гейде, Натальи Курчатовой и многих других отчетливо прослушивается "неженский", мягко говоря, тембр», — пишет Александр Скидан, все-таки замечая, что «нерв» современной русской поэзии переместился в «женскую» поэзию, поэзию «женщин»[8].

Женская поэзия неизбежно связана с гендерной проблематикой, которая в условиях патриархата максимально вытеснена из поля поэзии.

«Нельзя сказать, что многие ведущие поэтессы четырех последних десятилетий не обращались к данной проблематике: напротив, Елена Шварц, Кари Унксова, Татьяна Щербина, Нина Искренко, Елена Фанайлова, Анастасия Афанасьева, Ксения Маренникова, Татьяна Мосеева активно и последовательно подчеркивали гендерное измерение собственного творчества, — полагает поэт и критик Денис Ларионов. — Тем не менее долгое время эта черта их письма словно бы не замечалась, оказываясь на периферии читательского и экспертного внимания. Причем гендерная проблематика в творчестве названных выше поэтесс вытеснялась не только из поля зрения литературной критики (которая стремится интенсивно восполнить этот пробел сегодня), но и академической науки...[9]

И тем не менее в 1990–2000-е развернулась настоящая гендерная революция. Критик Людмила Вязмитинова, наблюдающая за премией для молодых авторов «Дебют», была вынуждена констатировать: «В молодой российской поэзии гендерные составляющие всё более значимы; можно даже сказать, что они отражают глубинные изменения в культуре. Это легко прочитывается в подборках финалисток "Дебюта –2001" — например, у Дины Гатиной (Энгельс): "Мне откусили два ребра / и выдали мою мужчину". Удивительное впечатление производит стихотворение Анны Русс (Казань) "Мой ", в котором описанная выше "неэгоистическая" метафизика вырастает именно на основе гендерного самоанализа — при том, что данный текст имеет форму традиционного лирического стихотворения. <...> Еще две финалистки 2002 года — Юлия Идлис (Москва) и Наталья Ключарева (Ярославль) — вновь демонстрируют поэзию, работающую с гендерной проблематикой, что подтверждает мнение о значимости специфически "женской" оптики для развития современной поэзии»[10].

Критик Александр Чанцев идет дальше и пишет о лесбийской литературе 1990–2000-х: «Не один пример "розовой" лирики можно найти у авторов, участвовавших в премии "Дебют", сама деятельность которой направлена не только на поиск наиболее талантливых представителей "молодой" литературы, но и на определенное выделение и фиксацию наиболее актуальных тенденций в этой самой литературе»[11].

Гендерная проблематика в поэзии 2000-х годов становится популярной. Восходит звезда поэтессы Веры Полозковой, пишущей любовную лирику наразрыв:

Я больная. Я прокаженная.
Мой диагноз — уже пароль:
«Безнадежная? Зараженная?
Не дотрагиваться — Люболь».

Одна за другой выходят книги Веры Павловой, про которую критики говорили, что «слишком она расчетливо откровенна в своих эротических признаниях»[12]. Павлова могла написать:

Мою подругу
лишил невинности
студент духовной академии
указательным пальцем
правой руки.
Когда он ее бросил,
она поверила в Бога.

Но при этом поэтесса никогда не симпатизировала феминизму. Известно ее интервью, данное Юрию Куроптеву и пермской газете «Звезда», где на вопрос, что она думает о феминизме и фемпоэзии, Павлова ответила: «Ничего я о нём думаю. Не имеет ко мне никакого отношения! Глупости какие-то (смеется). Даже думать об этом не хочу! Ну, какие-то глупые тётки отстаивают своё право быть человеком. А кто мешает? Будь!»

Это показательный ответ, как показательна стигматизирующая гендер риторика, которую разворачивали критики вокруг поэзии Полозковой и Павловой. Она отнюдь не нова. Известны слова Александра Блока о поэзии Ахматовой: «Она пишет стихи как перед мужчиной, а надо как перед Богом». Подобная риторика неизбежно маргинализирует женское письмо.

Многие из названных поэтесс продолжают писать, выпускать новые книги, определять лицо современной поэзии, а потому сейчас, в самой современной поэзии, мы имеем множество поэтик, практик женского письма, существующих на равных началах: от Анны Глазовой до Веры Полозковой, от Анны Русс до Ах Астаховой.

При этом бывает и такое, что у поэтесс, не считающих себя феминистками, встречаются вполне феминистские произведения. «Есть версия феминистской повестки, предъявляемая персонально Лидией Юсуповой, — говорит Илья Кукулин. — Но есть и отдельные феминистские мотивы, встречающиеся у поэтесс, которые формально не проходят по ведомству феминизма — это, например, Евгения Лавут и Мария Степанова. Поэма Степановой "Девочки без одежды", например, вполне может быть определена как феминистская, хотя Степанова к феминисткам себя не причисляет».

Всегда есть то, что говорит: разденься
И покажи, сними и положи, ляг
И раздвинь, дай посмотреть,
Открой, потрогай его, ты посмотрела?
Всегда есть комната с горизонтальной
Поверхностью, всегда стоишь там как дерево,
Всегда лежишь как дерево, как упало,
С глухими запрокинутыми ветками,
Между пальцами земля, во рту пальцы,
Яблоки не уберегла.
(Мария Степанова «Девочки без одежды»)



[1] Гулин И. Международный женский зин. Игорь Гулин о сборнике «Феминистский самиздат» // Коммерсантъ Weekend. 2020. 13 нояб.

[2] Георгиевская Е. Журнал «Мария», или Феномен советского квазифеминизма.

[3] Василенко С. «Новые амазонки».

[4] Георгиевская Е. Русская феминистская поэзия: заметки на полях.

[5] Скидан А. Сильнее урана // Воздух. 2006. № 3.

[6] Кукулин И. В. Прорыв к невозможной связи. Екатеринбург; М.: Кабинетный ученый, 2019. С. 319.

[7] Laura D. Weeks. Speaking through the Veil: The Dilemma of Women’s Voices in Russian Poetry // Crossing Centuries: The New Generation in Russian Poetry. NJ: Talisman House Publishers, 2000. P. 367.

[8] Скидан А. Сильнее Урана. Современная женская поэзия // Воздух, 2006. № 3.

[9] Ларионов Д. В. «Гендерный ландшафт» актуальной русской поэзии в контексте поэтологии: «женское письмо» Анны Альчук, Марины Тёмкиной, Галины Рымбу и Оксаны Васякиной // Litera. 2019. № 6. С. 58–65.

[10] Вязмитинова Л. «Приподними меня над панорамою…» (о поэзии авторов премии «Дебют») // НЛО. 2004. № 2.

[11] Чанцев А. Отношение к страсти (лесбийская литература: от субкультуры — к культуре) // НЛО. 2007. № 6.

[12] Шайтанов И. Современный Эрос, или Обретение голоса (о стихах Инны Лиснянской и Веры Павловой) // Арион, 2005. № 4.

Обсудите с коллегами

18:00

Без границ

PRO SCIENCE
14:00

Батл искусственных интеллектов и углеродные нанотрубки

PRO SCIENCE
12:00

Жертвы богам древних галлов: животные, оружие, люди

PRO SCIENCE
10:00

Лес в Гренландии два миллиона лет назад

PRO SCIENCE
08.12

Завтрак с Сенекой

PRO SCIENCE
08.12

Королева чужих

PRO SCIENCE
О себе