Карта призраков

Издательство «Бомбора» представляет книгу американского журналиста и популяризатора науки Стивена Джонсона «Карта призраков. Как самая страшная эпидемия холеры в викторианском Лондоне изменила науку, города и современный мир» (перевод А. В. Захарова).

В викторианскую эпоху среди врачей была популярна теория, согласно которой болезнь распространялась через загрязненный воздух. Доктор Джон Сноу, пионер хирургической анестезии, лечивший саму королеву Викторию, высказал революционную мысль: холера распространяется не через воздух, а через воду, и решил доказать это научному сообществу. При решении этой задачи Джон Сноу создает карту — ту самую «карту призраков», которая прослеживает распространение эпидемии от ее источника и призвана переубедить научное сообщество. Этой картой Сноу дает импульс к развитию эпидемиологии, совершенствованию систем водоснабжения и канализации.

Предлагаем прочитать фрагмент книги.

 

Мы точно не знаем, какая именно последовательность событий заставила Джона Сноу в конце 1840-х годов проявить интерес к холере. Будучи практикующим врачом и ученым, он, безусловно, вынужден был постоянно иметь дело с этой болезнью. Более того, она, можно сказать, была напрямую связана с его работой анестезиолога, потому что некоторые врачи, менее тщательно, чем Сноу, проверявшие эмпирические данные, продвигали (естественно, ошибочно) хлороформ в качестве потенциального лекарства от холеры. Несомненно, эпидемия 1848–1849 годов, самая тяжелая в Великобритании за полтора десятка лет, лишний раз напомнила, что загадку холеры нужно разгадать как можно скорее. Человеку вроде Сноу, одержимого и медицинской практикой, и научными исследованиями, холера, должно быть, казалась самой желанной добычей.

Теорий о механизме действия холеры было едва ли не столько же, сколько случаев болезни. Но к 1848 году диспуты, в основном, велись между двумя лагерями: «контагионистами» и «миазматистами». Холера — это либо некая действующая сила, передающаяся от человека к человеку, как грипп, либо же она прячется в «миазмах», создающихся в антисанитарных условиях. Контагиозная (заразная) теория привлекла немало последователей, когда болезнь впервые появилась на британских берегах в начале 1830-х годов. «Мы можем лишь предполагать существование некоего яда, который продвигается независимо от ветра, от почвы, от каких-либо состояний воздуха и от водной преграды, — писали в редакторской колонке The Lancet в 1831 году. — Или, проще говоря, главным разносчиком этого яда служит человек». Но большинство врачей и ученых считали, что холера распространяется через отравленную атмосферу, а не личные контакты. Один обзор опубликованных утверждений американских врачей того периода показал, что менее пяти процентов из них считали, что холера заразна.

К концу 1840-х годов теория миазмов обрела куда более высокопоставленных сторонников: Эдвина Чедвика, комиссара по санитарии, Уильяма Фарра, главного городского демографа, а также многих других государственных служащих и депутатов парламента. Фольклор и суеверия тоже были на стороне миазматистов: вонючий, ужасный городской воздух считался причиной большинства заболеваний. Общепринятого мнения по поводу метода распространения холеры не существовало, но теория миазмов имела намного больше последователей, чем любые другие гипотезы. Что особенно интересно, несмотря на то, что после 1832 года, когда болезнь пришла на английскую землю, холере посвящались многочисленные дискуссии и в специализированной, и в массовой прессе, практически никто не предполагал, что она может передаваться через зараженную воду. Даже сторонники контагиозной теории, которые считали, что болезнь передается от человека к человеку, не видели никакой перспективы в водной гипотезе.

Детективное расследование Сноу по «делу о холере» началось, когда он заметил в опубликованных отчетах об эпидемии 1848 года характерную деталь. Азиатская холера отсутствовала в Великобритании несколько лет, но вот в континентальной Европе недавно наблюдалась вспышка болезни — в том числе и в Гамбурге. В сентябре того года немецкий пароход «Эльба», несколькими днями ранее вышедший из Гамбурга, остановился в Лондоне. Матрос по имени Джон Харнольд поселился в доходном доме в Хорслидауне. 22 сентября у него начались симптомы холеры, и он умер через несколько часов. Через несколько дней в той же комнате поселился некто по фамилии Бленкинсопп; 30 сентября он умер от той же болезни. Буквально через неделю холера начала распространяться по окрестностям, а затем эпидемия охватила и всю страну. За те два года, что болезнь свирепствовала в стране, умерло 50 000 человек.

Сноу сразу же понял, что эту последовательность событий будет довольно трудно объяснить противникам контагиозной теории. Совпадение было слишком очевидным, чтобы объяснять его с точки зрения теории миазмов. Два случая холеры в одной комнате за неделю, возможно, еще как-то совместимы с миазматической моделью — если верить, что в самой комнате содержится некое опасное вещество, которое отравляет обитателей. Но вот утверждать, что комната внезапно пропиталась ядовитыми испарениями именно в тот день, когда там поселился моряк, приехавший из города, пораженного болезнью, — это уже перебор. Сноу позже писал: «Кто может сомневаться, что случай с Джоном Харнольдом, моряком из Гамбурга, упомянутым выше, является настоящей причиной недуга Бленкинсоппа? Тот жил и спал в единственной комнате во всем Лондоне, в которой наблюдался первый за многие годы случай настоящей азиатской холеры. А если холера в некоторых случаях передается от человека к человеку, нельзя ли тогда утверждать, что она передается так же и в других, — иными словами, что похожие последствия вызваны похожими причинами?»

Но вместе с тем Сноу понимал и слабость аргументации контагионистов. И за Харнольдом, и за Бленкинсоппом ухаживал один и тот же врач, который провел с ними в комнате не один час на стадии «рисового отвара». Тем не менее сам врач не заболел. Холера явно не передается просто при близких контактах. Собственно, самой загадочной чертой болезни оставалось то, что она могла легко перемещаться между городскими кварталами, при этом перескакивая целые дома. Следующие случаи болезни в Хорслидауне наблюдались через несколько домов от места жительства (и смерти) Харнольда. Вы могли быть в одной комнате с пациентом, лежащим при смерти, и остаться невредимым. Но при этом, избежав всякого прямого контакта с больным, вы всё равно могли заболеть холерой — просто потому, что живете в том же районе. Сноу понял, что для того, чтобы разгадать тайну холеры, нужно как-то примирить эти противоречащие друг другу факты.

Мы не знаем, когда именно Сноу наткнулся на разгадку: в первые месяцы после начала эпидемии 1848 года, или же она дремала где-то на задворках его разума еще с тех пор, как он, будучи юным помощником хирурга, ухаживал за умирающими шахтерами в «Киллингворте». Но нам известно, что в первые недели после вспышки в Хорслидауне, когда холера начала свое убийственное наступление на город и страну, Сноу развил бурную деятельность: консультировался с химиками, изучавшими похожий на рисовый отвар стул жертв холеры, отправлял по почте запросы в водопроводные и канализационные управления Хорслидауна, внимательно перечитывал отчеты о большой эпидемии 1834 года. К середине 1849 года он уже достаточно набрался уверенности, чтобы заявить о своей теории публично.

Холера, утверждал Сноу, вызывается неким неизвестным веществом, которое жертвы проглатывают, либо непосредственно контактируя с отходами жизнедеятельности других больных, либо, что вероятнее, с питьевой водой, зараженной этими нечистотами. Да, холера заразна, но не в том же смысле, что оспа. Санитарные условия играют ключевую роль в борьбе с болезнью, но зловонный воздух никак не связан с ее передачей. Вы не вдыхаете холеру, а проглатываете ее.

Сноу основывал свою аргументацию водной теории на двух главных исследованиях, в которых проявил таланты, оказавшиеся ключевыми пять лет спустя, во время эпидемии на Брод-стрит. В конце июля 1849 года вспышка холеры убила двенадцать человек, живших в трущобе на Томас-стрит в Хорслидауне. Сноу тщательнейшим образом обследовал дом и нашел множество доказательств для своей зарождавшейся теории. Все двенадцать человек жили в «Суррей-билдинг», ряде небольших, соединенных друг с другом коттеджей, и пили из одного и того же колодца, стоявшего во дворе. Вдоль домов шла сточная канава, соединявшаяся с открытой канализацией в дальней части двора. Через несколько больших трещин в сточной трубе вода попадала прямо в колодец, а во время летних гроз весь дворик заливало зловонной водой. Так что за первым заболевшим холерой вскоре последовали и все остальные жители «Суррей-билдинг».

Планировка домов на Томас-стрит дала Сноу еще и замечательную контрольную группу для исследования. «Суррей-билдинг» примыкал задней стеной к другому ряду домов, выходивших на площадь Траскоттс-корт. Эти дома были такими же бедными и грязными, как и «Суррей-билдинг», и жили в них такие же бедные рабочие с семьями. По сути, они жили в одной и той же среде, за исключением одного важнейшего фактора: воду они получали из разных источников. В те же самые две недели, когда в «Суррей-билдинг» умерло целых двенадцать человек, лишь один обитатель домов на Траскоттскорт подхватил холеру, несмотря на то что две группы жили буквально в нескольких ярдах друг от друга. Если в эпидемии виноваты миазмы, как так вышло, что в одном грязном и бедном доме умерло больше десяти жителей, а в другом — лишь один?

Эпидемия на Томас-стрит продемонстрировала детективные навыки Сноу «на земле», его внимательное отношение к закономерностям передачи болезни, санитарным условиям жизни и даже архитектуре. Но еще Сноу смотрел на эпидемию с высоты «птичьего полета» — городской статистики. За время своих исследований Сноу собрал целый архив информации о различных компаниях, поставлявших воду в город, и эта информация выявила поразительный факт: лондонцы, живущие к югу от Темзы, с намного большей вероятностью пили воду, прошедшую через центр Лондона. Горожане, которые жили к северу от реки, пили воду из разных источников: одни компании добывали воду из Темзы выше Хаммерсмита, далеко от городского ядра, другие — из канала Нью-Ривер в Хартфордшире, на севере, третьи — из реки Ли. А вот Водопроводная компания Южного Лондона добывала воду из той самой части реки, куда выходило большинство канализационных труб города. Если что-то и размножалось в кишечниках лондонцев, то с куда большей вероятностью оно могло попасть в питьевую воду Южного Лондона. Если теория Сноу о холере верна, то лондонцы, живущие к югу от Темзы, должны страдать от болезни намного чаще, чем те, кто живет к северу.

Обсудите с коллегами

14:00

Silent Hill. Навстречу ужасу. Игры и теория страха

03.07

Как устроен город

03.07

Некрополь в Отене. Раннее христианство в Галлии

03.07

Организм голых землекопов подавляет размножение раковых клеток

03.07

Любителям апокалиптических фильмов легче пережить пандемию COVID-19

02.07

От оргазма до бессмертия. Записки драг-дизайнера

Препринты о COVID-19: как меняются темы