Сьюзен Зонтаг. Женщина, которая изменила культуру XX века

Издательство «Бомбора» выпустила книгу Бенджамина Мозера «Сьюзен Зонтаг. Женщина, которая изменила культуру XX века. Биография».

Феминистка, режиссер театра, романист, искусствовед, публицист, актриса и муза — Зонтаг была одной из самых свободомыслящих фигур своего поколения. Зонтаг писала философские и критические эссе, выступала на баррикадах в Сараево, ставила спектакль по Беккету, снялась в картине Вуди Аллена, тесно общалась с Иосифом Бродским и Энди Уорхолом. Ее жизнь — это бесконечный внутренний поиск границы между искусством и искусственным, метафорой и реальностью, правдой и ложью.

Еще при жизни Зонтаг не переставая работала над мифологизацией личной истории. Когда после смерти писательницы опубликовали часть ее дневников, многих друзей шокировало, насколько сильно личность Сьюзен отличалась от созданного ею образа высокомерной и властной женщины. Бенджамин Мозер ставит перед собой цель показать, какой Зонтаг была на самом деле. Книга Бенджамина Мозера представляет собой монументальный труд, на создание которого ушло семь лет. Автор кропотливо собирал по крупицам историю жизни Зонтаг, опросив в ходе своего исследования около 600 человек, среди которых сын Сьюзен Давид Рифф и фотограф Энни Лейбовиц. Изданная осенью 2019 года и уже ставшая бестселлером Amazon книга рассказывает обо всех гранях женщины, которая была истинным феноменом в американской и мировой культуре.

С разрешения издательства публикуем фрагмент книги.

 

Семья Зонтаг поселилась в доме № 4540 на Лонгридж-авеню в Шерман-Оукс у подножия гор Санта-Моника. Поблизости находились киностудии, которые вскоре начнут популяризировать по всему миру фастфуд, ТВ, культуру, неотъемлемой частью которой являются автомобиль, Фрэнк Синатра и Бинг Кросби. Район Шерман-Оукс был по-калифорнийски слегка «отмороженным», но при этом достаточно злачным. Сьюзен вспоминала, как видела валяющиеся на лужайке около своей школы «морщинистые презервативы»[1], а сосед семьи по Лонгридж-авеню вспоминал о том, что в те времена район считался «лос-аджелесской столицей свингеров»[2].

С первого взгляда можно было решить, что это не место для «влюбленной в чтение девочки-подростка», но дом на Лонгридж-авеню обладал одним неоспоримым преимуществом — в нем впервые в жизни у Сьюзен появилась своя комната. «Теперь я могла часами читать при свете фонарика после того, как меня отправляли в кровать и приказывали выключить свет. Я могла читать не под палаткой из одеяла, а просто и удобно»[3]. Дверь в собственной комнате стала ее спасением. Приблизительно во время переезда она прочла книгу, которая произвела на нее огромное впечатление и рассказала о профессии, которой, как ей представлялось, Сюзен будет заниматься в будущем. Это был роман Джека Лондона «Мартин Иден». Лондон был родом из Калифорнии и стал одним из самых известных писателей в мире. Точно так же, как и Ричард Халлибертон, он любил приключения, и точно так же, как Халлибертон, умер молодым. Роман «Мартин Иден» повествует о сложностях творческой профессии писателя, о том, как простой калифорниец мечтает, что займется писательством, борется с мещанством и непониманием. На какой-то период времени он добивается успеха, но потом, как и полагается романтическому герою, заканчивает жизнь самоубийством. Мечтательный Мартин живет обособленно, и некоторые эпизоды его жизни напоминают Сьюзен события, которые переживает она сама. Когда Сьюзен получает первый отказ от издательства, она вспоминает Джека Лондона. Она пишет, что этот отказ ее «не очень сильно расстроил». «Скорее, не я испытала некоторое возбуждение от записки и письма с отказом, потому что поняла, — думая, как всегда, о «Мартине Идене», — что это (мои первые) метки становления писателем»[4].

Однако ее терзали сомнения, ей казалось, что «Мартин Иден» — не самая высокая форма искусства, к которой она стремилась. Возможно, ее смущало то, что Лондон был автором бестселлеров, то есть писателем, произведения которого читали в Шерман-Оуксе. Через три года после того, как она впервые прочитала «Мартина Идена», Сьюзи писала о том, что этот роман является «незначительным в культурном смысле», и отмечала «вульгарный прием панорамного воспоминания».

ТЕМ НЕ МЕНЕЕ ЭТОТ РОМАН, ПО ЕЕ СОБСТВЕННЫМ СЛОВАМ, СТАЛ «НАСТОЯЩИМ ПРОБУЖДЕНИЕМ К ЖИЗНИ».

«В "Мартине Идене" нет ни одной идеи, в которой у меня не было бы твердой уверенности, и многие из моих концепций я сформулировала под непосредственным влиянием этой книги — мой атеизм + ценность физической энергии + выразительность романа, творчество, сон, смерть и возможность быть счастливым!»

По мнению Лондона, возможность быть счастливым была равна нулю. «Для меня "пробуждающая" книга говорит об отчаянии + поражении, и я выросла, в буквальном смысле даже не мечтая о том, что можно быть счастливым»[5].

 

Глубоко скептическое отношение к возможности стать счастливым было часто встречающимся явлением среди поколения Зонтаг. Флоренс Мальро, подруга Зонтаг, была на два месяца младше Сьюзен. Ее отцом был французский писатель Андре Мальро, а матерью — еврейка Клара. Флоренс писала, что основным событием ее детства была немецкая оккупация, в условиях которой «личное счастье не было стремлением»: «Всё было подчинено более высоким целям»[6].

Личный жизненный опыт заставлял Зонтаг реагировать на работы писателей, обличавших несправедливость. Война стала для нее настоящим шоком, книги Виктора Гюго сделали из нее осознанного социалиста, работы Джека Лондона подтолкнули еще дальше.

Однако именно отношения в семье сыграли роль эмоционального стимула к интеллектуальному развитию, и именно благодаря им она стала ассоциировать себя с Фантиной или Мартином Иденом. Отсутствие отца, несчастная мать, ощущение того, что ее не понимают, того, что у нее «в собственной жизни творится полный бардак»[7] — всё это в совокупности привело к тому, что Зонтаг было сложно даже представить себе, что она может быть счастливой, так как она совсем не знала этого чувства. Сын Зонтаг писал, что Сьюзен «никогда не знала, как можно чувствовать себя счастливой в настоящем», и это было одно из самых «великих сожалений и горьких разочарований ее жизни»[8].

Ее душевное состояние являлось полной противоположностью погоде и настроению Южной Калифорнии и ее жителей. В долине Сан-Фернандо, где все говорило языком прогресса, несчастье воспринималось как моральное поражение. Скука в школе и отсутствие счастья в семье поставили Сьюзен, хотела она этого или нет, в положение человека, находящегося в состоянии противоречия с существующей культурой.

Она оказалась не первым человеком, ощутившим противоречие между обещаниями золотой страны и положением неудачника, переживающего провал на всех фронтах. Именно это и является одной из основных тем в литературе калифорнийских авторов. Ее разрабатывал Джек Лондон, она присутствует в романе Фрэнка Норриса «Спрут» (1901 г.), в котором описан конфликт между строителями железной дороги и фермерами, через поля которых она проходит. Эта тема фигурирует в романе Джона Стейнбека «Гроздья гнева», повествующем о тяжелой жизни людей на засушливом Западе. Она же присутствует в «крутых» детективах Реймонда Чандлера и Дэшила Хэммета, книги которых популяризировали узнаваемый образ с калифорнийским привкусом неудачи — неудавшиеся актриски и прожигающие свое время в барах бездельники.

Тема тьмы в крае обетованном присутствует и в фантастике. В 1965 году напечатали эссе Зонтаг «Воображение катастрофы», появившееся благодаря интересу Сьюзен к этому жанру, который часто воспринимали в виде китча. Зонтаг пересмотрела сотни фантастических фильмов, изображающих «какую-нибудь ультранормальную среду обитания среднего класса», похожую на калифорнийские пригороды, в которых они чаще всего и были сняты. Это тихие и скучные местечки, в которых моментально рвется мембрана нормальности: «Неожиданно кто-то начинает странно себя вести или какое-нибудь безобидное растение становится монструозно большим и начинает двигаться»[9].

Точно так же, как и в своих первых, написанных в Тусоне текстах, Зонтаг придает огромное значение языку, которым выражают ужас.

«Такие фразы, как "Иди сюда быстрее, у меня в ванне монстр", "С этим надо что-то делать", "Подождите, профессор, в трубке что-то слышно", "Просто невероятно" и старое доброе клише "Надеюсь, что это поможет!", звучат смешно в контексте яркого и оглушающего холокоста. При этом в картинах присутствует что-то болезненное и нешуточно искреннее»[10].

«Нешуточно искреннее» — это страх в эпоху атомной бомбы, страх «постоянной угрозы двух одинаково страшных и разных судеб: беспросветной банальности и невообразимого ужаса»[11]. Кроме того, в эссе прослеживается страх, объясняющий ее, возможно, кажущийся нелепым интерес к этой форме популярной культуры. Это страх изображения подобных ей людей в качестве фриков. «В научно-фантастических фильмах ученых изображают с четко обозначенными ярлыками интеллектуалов, и этим ученым неизменно сносит мозг или они плохо заканчивают, — пишет Зонтаг. — Бескорыстная интеллектуальная любознательность чаще всего демонстрируется карикатурно в виде маниакального помешательства, исключающего возможность нормальных человеческих отношений»[12].



[1] Sontag, «Pilgrimage».

[2] Author’s interview with Uwe Michel.

[3] Sontag, «Pilgrimage».

[4] Sontag Papers, August 24, 1987.

[5] Зонтаг, «Заново рожденная», 12 января 1950.

[6] Author’s interview with Florence Malraux.

[7] Sontag, «Pilgrimage».

[8] Rieff , Swimming, 142.

[9] «Воображение катастрофы» / «The Imagination of Disaster». Зонтаг, «Против интерпретации и другие эссе».

[10] Ibid., 225.

[11] Ibid., 224.

[12] Ibid., 217.

Обсудите с коллегами

12:00

Древесные кольца помогли уточнить дату извержения вулкана на острове Санторин

10:10

Две спаривавшихся 41 миллион лет назад мухи были найдены в янтаре

07.04

Искусственный интеллект на практике

07.04

Новинки Красной книги России (млекопитающие)

07.04

Экзопланета из класса суперземель обнаружена в двойной звездной системе в окрестностях Солнца

07.04

Нидерландский музей приобрел редкое кольцо эпохи викингов

Медицина в эпоху Интернета